Реинкарнации Шевченко (Петр Панчук)

Реинкарнации Шевченко (Петр Панчук)

Трижды Шевченко

Моего сегодняшнего гостя, заслуженного артиста Украины Петра Панчука, творческий путь трижды сводил с образом Тараса Шевченко. Действительно, трудно вспомнить других актеров, для которых сценическое воплощение образа Кобзаря стало бы доминирующим лейтмотивом в творчестве. В начале двухтысячных, на сцене франковцев он переживал лирические драмы Тараса в «Божественном одиночестве» режиссера Александра Белозуба. Года три назад, как пишут критики, играл Тараса - мученика в спектакле Сергея Проскурни в Черкассах. В прошлом же году в третий раз произошел выбор судьбы – роль Тараса Шевченка на сцене Русской драмы в спектакле Везде один («Свеча на ветру»), режиссера Михайла Резниковича. И вот прошлой весной за воплощение Тараса Шевченка на отечественной театральной сцене Петр Панчук получил Шевченковскую премию в номинации «Театральное искусство». По словам артиста, в последней работе Кобзарь – более земной, сдержанный, но от этого не менее несчастный человек. Этот спектакль о судьбе талантливой личности, которая попала в жернова системы: с одной стороны она выковала его талант, а с другой – сломала жизнь. Каким для самого актера есть образ Тараса в его последней по времени сценической реинкарнации узнаем сейчас.

- Видела вас недавно на сцене театра. Знаю, что несколько лет назад вы играли роль Шевченко в спектакле «Божественное одиночество», потом была работа Сергея Проскурни, сейчас вы работаете с Михаилом Резниковичем. Так много режиссеров, они все разные, но все они видят нечто общее между вами и Тарасом Шевченко. А вы сами ощущаете эту связь?

- Как когда–то Богдан Сильвестрович говорил «Ну, ты Петр у нас уже штатный Шевченко» *смеется*. Я вот сыграл три роли Шевченко, а в институте в преддипломной работе снялся в роли молодого Шевченко, играл у Владимира Онищенко. Поэтому я говорю, что это меня Шевченко выбирает, потому что я еще когда был шестилетним, удивился, что глава колгоспа подарил мне «Кобзарь».

- Маленькому ребенку

- Маленькому ребенку, да-да так значимо. Вот это моя первая такая память про Шевченко. Очень я помню свои впечатления от того, как я попал в музей Шевченко в Киеве, уже когда я учился в театральном институте. Это было какое-то такое впечатление, будто очень проникся вот этой его жизнью. Смотрел фотографии, картины и не мог понять, отчего я плачу все время там. Куда не зайду, посмотрю и плачу. Вот вы говорите про общее, так это как раз и есть общее, это значит, что у сердца есть сопереживание, сочувствие, прикосновение одной души к другой. Вот я как-то ощутил эту боль.

- Некоторые актеры говорят, что само актерское ремесло их избрало, а не они его. Можно ли, переиначив, сказать, что и вы не выбирали Шевеченко, он сам выбрал вас, пришел к вам.

- Конечно. Я же не приходил к режиссеру со словами «Дай мне роль». А сами режиссеры пришли.

- Были такие моменты, что с помощью этой роли вы отображали не только мир Шевченко, а и свой собственный? Говорят, актер должен искать что-то, на что отзывается его душа.

- Я думаю, что если актер честный, то в большинстве случаев он выражает, все-таки, свою душу. Свою. Через автора. Если он не выражает свое, то он становится как бы не живым, не целостным и тогда зритель не почувствует, что что-то приходит. Вы спрашивали обо мне, так вот: все отзывается, если только не быть поверхностным к тому тексту, который Шевченко написал. Если быть очень внимательным и сосредоточенным на этом тексте – оно все отзовется. Я привожу всегда пример на молитве. Бывает стаешь на вечернюю молитву читаешь, читаешь, а прочитав, встаешь так, как будто и не читал их, как будто и не помолился. Ты думаешь «Ну что ж, ну так и будет, ничего не попало в сердце».

- То есть, это некая формальность может быть? Даже в молитве к Богу, когда обращаешься, но не пропускаешь это через себя.

- Да, мы за день можем так засуетится, что относимся к этому как к чистой формальности, а сердце холодное. Думаешь «Ну что ж, так и будет». А спать не хочется, думаешь «Ну что ж, я «Кобзарь» открою. Открываешь его (это был такой опыт), сердце раскрывается, текут слезы – вот что такое «Кобзарь». Если его человек иногда перечитывает, то «Кобзарь» может сделать то, что не сделала молитва.

- А вот кстати: театр и церковь, как они взаимодействуют? Сейчас есть положительные мысли от священников, я столкнулась с ними, когда писала интервью по религии. Моим визави был священник, сильно убежденный в том, что театр может быть некой платформой между человеком и богом. При этом остаются и категорические мнения. Недавно на исповеди я услышала, что театр, игра - это грех. Как по вашему мнению, взаимодействие театра и религии каким вектором обозначено?

- Вот именно так: есть огонь, а есть нож. На что ты используешь этот огонь, на что ты используешь этот нож. Используешь ты его на благо, или на зло. Так и театр. Фактически что такое театр – это разговор. Почему только человек надевает маску? Потому что не каждый актер может вот так исповедаться, говорить «Вот я Петр. Я так говорю». Поэтому это вроде бы «Я не Петр, а я смешной в Достоевском («Сон смешного человека»). Это будто только маска, через которую мы выражаем что-то свое, глубинное. Но дело в том, выражает ли это актер, потому что если он не глубокий или поверхностный, то он не несет эту функцию. Когда – то у меня тоже со священником был разговор, он спросил кто я, где я работаю. Я ответил «Я актер». Он говорит «Ну что ж, этим тоже можно смягчать сердца людей». И на данный момент я понимаю это и практикую этот момент потому что если я не подготовлен к спектаклю, если я перед спектаклем хотя бы пол часа (я не говорю целый день, когда ты готовишься) не прочитал молитву, то потом у тебя такое ощущение как будто ты на рынке продал товар не совсем хорошего качества. Как будто ты обманул. Люди говорят «да нет-нет, все было прекрасно, никто не увидел». Но это вы не увидели, а мое сердце увидело, что я вам не дал той глубины, которую я мог бы дать. А зритель открыт и мы должны дать ему(извините за сравнение) продукт хорошего качества, а не какой-нибудь суррогат. Поэтому для меня театр на данный момент может исполнять функцию как ступеньку к религии. Перед спектаклем ты просишь: «Пусть я буду тем инструментом, который через меня проходит для людей». Тогда чувство радости, приятности остаются. Что такое жизнь? Это дыхание. Я взял – отдал, взял – отдал. Если тебе силы даны, то необходимо их и отдать.

- Хочу вернуться к спектаклю Везде один («Свеча на ветру»). Шевченко в нем изображен  таким обычным человеком, как, на мой взгляд, очень храбрым и таким, который много что переживает, но не показывает это. И, возможно, даже было заметно, что вот эта вот сдержанная боль, она дается трудно, для того чтобы ее сдерживать необходима некая сила, сверх мужество. Что вы можете сказать, как вы работали над ролью, и каким Шевченко был для вас?

- Вы совершенно точно назвали. И это благодаря Михаилу Юрьевичу Резниковичу. Он тянет нас на сентиментальность. То есть поплакаться, пожаловаться. Он говорит: «Петя, ну может так быть и так можно играть». Я так отходил, меня сносило на сентиментальность, он вводил меня к этому мужеству. Как говорил, по-моему Завадский, из московского театра еще в 50-тых годах, «трагедия – это сухой голос». То есть внутри имей эту боль, а внешне придерживай. Поэтому, если Шевченко получил иным, чем раньше, то это благодаря Резниковичу, потому что я помню этот момент, что он вкладывал много сил, чтобы меня в ту сторону подправлять.

- Очень много испытаний в судьбе Шевченко, в спектакле. Вы согласны с тем, что испытания необходимы порой, чтобы закалять человека?

- Говорят, Господь не дает человеку ношу больше, чем он способен нести. В каждой ситуации есть Божья воля, а есть человеческая. Есть такая притча «Человек жалуется на судьбу, на Бога, а Бог говорит «Я всегда был с тобой». Бог показывает ему его жизнь с высоты, говорит «Вот видишь, это твои шаги, а эти мои, они всегда рядом, я всегда с тобой. А этот человек, который жалуется, говорит «Нет, вот есть место, где только одним следы? Вот тогда, когда мне было очень тяжело, ты меня бросил, здесь только мои следы». На это Бог отвечает: «Да, здесь одни следы, но это мои следы, я тебя нес».

Ну, есть у Иоанна Златоустого «Благодари Бога за хорошее – и хорошее останется, благодари Бога за плохое – и оно исчезнет». То есть за все благодари.

- Вы чувствовали благодарность, когда получали Шевченковскую премию?

- Неоднозначные чувства. Вот когда–то мне «Пектораль» очередную должны были вручать и спрашивают «Какие у вас чувства?». Говорю6 «В любом случае придется каяться». Почему? Потому что если не дадут ее, то у меня возникнет чувство негатива «Что ж, я такой хороший-хороший, а мне не дали ее». Придется каяться за нехорошие мысли. А если дадут, я скажу «А, я заслужил» и гордыня начнется. Придется каяться уже за гордыню. Но сейчас я уже старше стало и оно спокойнее. Момент есть благодарности, момент есть приятный. Вы знаете, я играю в «Перехресних стежках» в театре Ивана Франко, Стальского, у него есть такая фраза относительно любви «Любовь – это как благородство... Обязывает». Вот премия Шевченко, наивысшая в искусстве премия страны, - она обязывает.

ДРУГИЕ МАТЕРИАЛЫ:

by Юлия Савченко

by Юлия Савченко

by Юлия Савченко